Политический строй гомеровского века. Басилевс Печать
История Греции - Греция

Если перед нами достаточно отчетливо и в реальных чертах выяснился общественный строй гомеровской эпохи, мы можем уже предугадать ее политический быт. Конечно, эти крупные землевладельцы, многосемейные, окруженные большими свитами, повелевающие множеством рабов, крепостных и вольноотпущенных, владетели замков, располагающие конницей и металлическим вооружением, должны быть обладателями власти. Народная масса не может играть большой политической роли: значительные группы простого люда стоят в той или другой личной зависимости от магнатов, как военные слуги, как мастера техники, как наемники; другие группы, сохранившие самостоятельность, не имеют достаточной экономической силы. Наконец, при постоянных передвижениях, набегах, столкновениях между соседними вождями необходимо представить себе большую дробность политических единиц, похожую на средневековый феодализм.
Относительно басилея у Гомера какое-то противоречие. Поэт постоянно силится изобразить блеск, величие этой власти, он наделяет басилея возвышенными титулами, вроде «отца, пастыря народа», или выражается так: «Жизнь и сила народа (феаков) держится басилеем», «народ слушается его, как бога». Но те реальные черты обстановки, в которой действует басилевс, не подходят к тенденции автора эпических поэм. Басилея плохо слушаются, с ним резко препираются: на войне нет общей команды: битва распадается на схватки отдельных дружин и ополчений, приведенных разными сеньерами: в свободное время отдельные вожди совершают самостоятельные набеги.
Нужно особое воззвание Нестора для того, чтобы в критическую минуту Агамемнон принял начальство над войсками. Любопытна при этом мотивация, которую применяет старый оратор. «Я распоряжусь расстановкой стражи на ночь (чтобы можно было спокойно собраться на ночной совет). А потом уж ты, Атрид, прими начальство: ты ведь у нас главный царь. Устрой трапезу старейшинам, это твоя обязанность: у тебя палатки полны вина, которое каждый день подвозят тебе морем из Фракии: у тебя всякое есть угощение: ведь ты городами правишь». Но после этого комплимента кладовым главного вождя Нестор не умеет найти никаких других оснований для поднятия авторитета его: он говорит дальше: «Много вождей собери и тому повинуйся, кто лучший даст нам совет, потому что ахейцы больше всего нуждаются в разумном мнении».
Еще более характерны известные сцены II песни Илиады. Тут все изображение точно рассчитано на то, чтобы показать, как неловко и неудачно взялся главный басилевс провести свою затею и как он по этому поводу окончательно убедился в полном неповиновении войска. Агамемнон собирает воинов, чтобы двинуть их на решительный приступ к Трое, но сначала хочет испытать настроение и для этого предлагает обратный план — ехать домой. Все бросаются к кораблям. Нет никакой возможности остановить бегущих и вернуть в собрании порядок. Среди шума и мятежа непослушных басилею воинов слова, которые поэт вложил в уста Одиссею, звучат почти безнадежным резонерством:
Мы, аргивяне, не все, полагаю, здесь царствовать будем. Не хорошо многовластие. Единый да будет властитель, Царь единый, которому Кроноса хитрого сыном Скипетр дан и законы затем, чтобы царил надо всеми.
Но за проповедью монархизма в такой неподходящей аудитории следуют бранные и мятежные речи Ферсита: этот до известной степени первый греческий демагог, правда, изображен в карикатурной форме, но автор позволяет ему сказать весьма злые вещи властям.
Порядок в конце-концов восстановляет не верховный басилевс, а сеньеры, более всего тот же самый нетактичный политический резонер, Одиссей, который уже прибег к другим аргументам, начавши энергически действовать скипетром по спинам. Агамемнон молчит, грозные речи произносят второстепенные вожди: они же одушевляют войско к приступу на Трою, а Нестор, напомнив воинам клятвы и обязательства, принятые ими перед походом, обращается тут же с поучением и к Агамемнону:
Ты же, о царь, будь и сам благомыслен и слушай другого.
Наставление звучит сурово, как будто старик хочет сказать, что обе стороны провинились. Власть басилея настолько в упадке, что вожди приравнивают себя ему. Для того, чтобы выделить из их среды царя, приходится придумывать ему особый термин в превосходной степени. Нестор называет Агамемнона рааЛеитсстос;. Алкиной, находящийся в подобном лее положении среди других феакийских вождей, выражается так: «двенадцать славных владык-басилеев правит над народом: я же тринадцатый». Это настоящий primus inter pares, король-сюзерен среди сеньеров-пзров средневековья.
Как разъяснить противоречие между терминологией величия царской власти и ее фактическим превращением в какую-то тень? Может быть, вышеприведенная теория происхождения эпоса помогла бы нам выйти из затруднения. О старинной власти, когда-то влиятельной, пелось в былинах, имена и эпитеты ее представителей залегли в традиции твердыми формулами условного языка. Потом составители эпоса воспроизводили выражения о «боговдохновенных» царях, «отцах людей» и т. п., так же как, например, имя Карла Великого появляется в позднейшей рыцарской поэзии. Авторы позднего времени знали, однако, басилеев совершенно иного типа, оттесненных военной аристократией, и во всякой реальной картине могли рассказать только об этих неавторитетных носителях блестящих титулов. Может быть, в этом падении царской власти отразилась та самая смена мирной организации военною, которую мы отметили, как главный результат передвижений.
Если это верно, тогда можно одну группу функций басилея, чуждых собственно военному начальству, отнести на счет старины: сюда принадлежит его роль, как жреца, возносящего молитвы за весь народ и его судебный авторитет. То и другое жречество и судебная власть, сохранились за старинной должностью в Афинах, которая носила имя баси-лея и явно была остатком прежней царской власти. Рядом с нею была другая - должность полемарха, главного военачальника. Аристотель объясняет соединение этих двух должностей в одной коллегии тем, что наряду со старинными басилеями, которые оказались неспособными к войне, была поставлена новая чисто военная власть, отодвинувшая прежнюю на второе место. В этом объяснении мы бы только устранили мотив «неспособности» басилеев к войне: они и не предназначались для военного начальства. Но в остальном Аристотель прав: издавна существовали две разные верховные власти, и мы можем проверить эту двойственность на ряде аналогий: у некоторых германских племен, у арабов, у японцев, у иных современных малокультурных племен. Дело в том, что в раннем государственном быту нет того единства власти, того единства верховенства, без которого нельзя себе представить современный государственный строй. Племя в мирное и военное время имеет две разные несовпадающие организации: это - точно два разные государства, одно в другом. Государство, хотя и без того крайне слабо, но все-таки оно еще и двоится. Мирные власти с судебными и религиозными функциями отступают, когда племя соединилось для войны и во главе его, с новым авторитетом, становятся новые выборные лица, которых не было в управлении в мирное время. Позднее, особенно если военное положение становится продолжительным, если общество прочнее сплачивается, обе власти могут совместиться, или военная поднимается выше мирной, султан выше халифа (у арабов), шогун выше микадо (в дореформенной Японии).
Следы двойственности власти могут долго сохраняться: старинный «царь» удерживается среди должностей, соответствующих новому строю общества, как архокт-басилевс в Афинах среди других архонтов, как там же филобасилеи, старейшины фил, как в Риме rex sacrificulus рядом с военными консулами. В гомеровском обществе, правда, такой двойственности не видно.