Вопрос о происхождении аристократии Греции Печать
История Греции - Греция

Гомер не дает нам прямого объяснения, как произошла эта аристократия: у него главы общества уже занимают известные места и строят дальше свое богатство и влияние.

Но косвенные указания на общественное положение аристократии можно извлечь. Они не сходятся с тем, что утверждала теория, так стройно и последовательно изложенная в книге Фюстель де Куланжа «Гражданская община древнего мира». Эта теория выводила государство из развития семейного начала. Общественные союзы в их последовательном расширении она рассматривала как эволюцию семьи и как воспроизведение ее принципов. В этом восходящем движении, в этом соединении семей в роде, родов - во фратрию, фратрии - в филу и фил - в государство, теория, о которой упомянуто, признавала главной движущей силой религиозное начало, и притом именно культ предков. Культ прямого предка скрепил семью; для дальнейших более широких соединений нужна была всякий раз тоже скрепляющая вера в общего родоначальника. Из того же семейного начала теория объясняла и происхождение аристократии. Культ предка связан с таинственным переходом священной силы на его продолжателя, т. е. старшего в семье: он - хранитель традиций, он - священник самого культа и он же носитель высшего авторитета в тесном семейном союзе. За его потомством, за старшей линией авторитет остается и переходит позднее на круг более широкий, на союз нескольких семей. Так развивается аристократия: это — как бы разряд священников, составившийся в разных группах из старших братьев и их потомства. Аристократия семей сохраняет значение в больших союзах, она продолжает в них править, потому что они сложены из семейных групп и наподобие их: окруженные священным авторитетом, аристократические семьи соединяют подчиненные им союзы и обращаются затем в сословие, в политический слой.
Не будем обстоятельно разбирать эту теорию. Она вызвала против себя возражения общего характера. Социолог не решится теперь выводить общественные союзы из семьи: нельзя доказать, чтобы группировка товарищеского или дружинного типа, чтобы союз в роде фратрии был продолжением и развитием группировки по родственному началу. Затем, едва ли также можно ставить вопрос о том, какой союз древнее: семейный или общественный. Они, по-видимому, росли одновременно и параллельно, но в соперничестве между собою. В семье скорее можно видеть антагониста, чем родоначальника и пособника общественного союза. И в наше время семья, семейные интересы в известной мере представляют собой противообщественный элемент, во всяком случае отвлекающий от служения обществу. Еще сильнее эта противоположность сказывалась в старинном обществе. Один мотив привязывал человека к его дому, к его потомству, питал его личные чувства, изолировал его. Другой мотив направляет его на общение с более обширным кругом сверстников и себе подобных для взаимной защиты, для обмена мысли, для более крупных предприятий, т. е. социализировал человека.
Молено указать еще другой общий недостаток теории, развитой Фюстель де Куланжем. В возникновении и развитии общественных союзов она слишком много приписывала религиозному воздействию, в особенности роли культа предков. Она исходила от предположения, что именно верование в силу божества определило первоначальную организацию людей и руководило всяким шагом в социальных изменениях: пока жив был первый религиозный мотив, сохранялись и те формы, которые сложились под его давлением: лишь религиозная реформа вызывала новое общественное изменение. В основе этого толкования лежит тот взгляд, что идея творит учреждение. Но, по крайней мере, с таким же правом мы можем выставить и обратное положение. Когда сложился известный порядок, установились определенные общественные отношения и укрепился обычай, все то, что крепко, что издавна взялось, что по смыслу непонятно, становится святым, получает религиозное сияние. Другими словами, религиозная санкция, религиозный мотив может быть не первым словом учреждения, не исходной его точкой и творящим элементом, а его последней опорой иногда может быть, надгробной надписью отживающему порядку. Ввиду этого нет достаточного основания, чтобы считать первой аристократией жречество и выводить высший класс из среды носителей семейного или родового культа. Правдоподобнее, что более сильные, более многочисленные семьи, захватив себе богатство и авторитет, постарались уже после того придать ему священный характер. Если такому возвеличению способен был послужить культ предков, то это было именно такое средство, которым только и могла располагать сложившаяся уже аристократия: только в ее среде мог удержаться генеалогический культ с ясной памятью о его представителях через много поколений.