Демократия и новое просвещение в Афинах Печать
История Греции - Греция

Процесс гермокопидов, крайне характерный для паники, охватившей афинский народ перед падением демократии, любопытен и в принципиальном отношении.

Политики, которые настаивали на энергичном расследовании и разыскании виновников, сумели представить святотатство, как покушение на демократию. На этом основании обвиняли и Алкивиада, который подозревался в склонности к тирании, и членов олигархических кружков. Связь между оскорблением старинной веры и реакционными замыслами казалась массе афинского демоса вполне убедительной.
Мы видели уже по процессам времени Перикла, как консервативна была в религиозных вопросах афинская демократия. Комедии Аристофана также показывают, насколько ошибочно было бы считать Афины вообще очагом свободной мысли. Несомненно, что благодаря оживленности политической жизни, пестроте общества, город представлял много побуждений для работы новой и самостоятельной мысли; поэтому Афины постоянно притягивали людей, которые искали приобретения литературной, художественной, риторской, научно-популяризаторской репутации и надеялись найти здесь много слушателей и учеников.
Но многие должны были разочароваться в расчетах встретить в Афинах вполне свободную арену для дебатирования философских вопросов, для пропаганды критицизма. Незадолго до процесса гермокопидов был осужден и вынужден бежать из Афин старый просветитель Протагор. Вскоре после катастрофы Афин в 399 г. был осужден за свободомыслие Сократ, в качестве жертвы политического усердия реставрированной демократии, вожди которой желали возбудить старый патриотизм и истребить злые начала, послужившие к гибели демократического порядка.
В своем драматическом изображении Фукидид заставляет Клеона, типичного среднего демагога по вкусу афинской массы, формулировать целую философию политической полезности невежества и вреда критицизма: «необразованность в связи с самообладанием,— говорит он,— благотворнее, чем ум, соединенный с отсутствием дисциплины, и в сущности государством лучше правят простые люди, чем умники; дело в том, что последние непременно хотят быть умнее законов, направляют все политические решения по своему усмотрению и губят государство, между тем как первые, не доверяя собственной проницательности, охотно признают свое ничтожество перед существующими законами: оттого они несравненно лучше служат порядку и берегут государство».
Помимо религиозного консерватизма афинской народной массы, процесс гермокопидов обнаруживает и противоположный факт — падение в широких кругах традиционных верований и уважения к старинным национальным обрядам, напр., к мистериям. Обвинение в этом смысле падало на людей преимущественно высших общественных слоев: характерно, что множество доносов поступало от рабов, а у простого люда, конечно, рабов, не имелось. В процессе 415 г. наглядно выступает факт возрастающего разъединения интеллигенции и народной массы. Конечно, отрицание старых богов вовсе не обусловливало собою непременно вражды к демократии, как старались доказать радикальные демагоги в Афинах. Но частое совпадение того или другого, религиозного скептицизма и реакционного политического аристократизма, было тем не менее налицо. Интеллигентные круги, люди, наиболее тронутые новым просвещением в самом главном центре демократического развития, отворачиваются от демократии.
Этот поворот политических вкусов составляет резкий контраст с предшествующей эпохой. И то же самое в остальной Греции. Выдающиеся общественные деятели, писатели и ученые середины века от 50 до 20-х годов, Демокрит, Протагор, Геродот, Фукидид, Эврипид, были сторонниками демократического строя: напротив, начиная с последнего десятилетия V. в. главные общественные и умственные силы Греции враждебны демократии: таково настроение Сократа, Платона, Ксегюфонта, Феопомпа и др. Благодаря этому в Афинах все менее становилось сторонников существующего строя, как раз в среде тех общественных слоев, которые более всего могли выставить политических деятелей. Оттого поразителен факт, что олигархическая организация не встретила сопротивления, не нашла противодействия в какой-либо демократической контрорганизации.
Это антидемократическое течение в греческом обществе обыкновенно связывают с воздействием разлагающих будто бы софистических теорий, причем главным образом указывают на влияние новой индивидуалистической морали и нового естественного права, основанного на понятии о безграничной свободе личности: учения эти с неизбежностью должны были будто бы вести к разрушению старых политических святынь, истреблять в греках конца V в. кантональный или даже общегреческий патриотизм. Как бы мог удержаться прежний политический порядок — говорят нам — если теория объявляла само государство лишь организацией господства сильного или, напротив, в существующих законах видела только помеху для свободной деятельности сильного, «сверхчеловека»? Олигархи, опрокинувшие демократию в 411 г., и Алкивиад, служивший то интересам родного города, то Спарте, то персам, сегодня уговаривавшийся с олигархами, завтра поднимавший против них демократически настроенное войско, это — только последовательные ученики индивидуалистических теорий, которые в сущности возвещали право сильного и конец общины равноправных людей.
В объяснениях такого рода лишь повторяются мысли греческой реакции, главным образом Платона, в глазах которого софистика конца V в. сводилась к беспредельному критицизму и вела вследствие этого к падению положительных начал общественной солидарности и к разнуздыванию опасных личных сил и влечений. Мы могли бы теперь быть несколько осторожнее в суждениях о причинах и связи явлений. Критицизм, может быть, создавал иногда для отдельной личности тяжелые душевные состояния, но едва ли когда-нибудь критическая мысль само по себе вызывала в человеке антисоциальные чувства, желание причинить вред обществу. Если Алкивиад или олигархические политики искусно вставляли в апологию своей политики аргументы современной критической философии, это не дает права видеть в них последовательных учеников новой политической школы, проводивших ее идеи в действительность. Ведь мы хорошо знаем, что практически мораль не вытекает из рассуждений, а приспособляет к себе теории в случае необходимости. Притом софистические учения нельзя так односторонне, как это делает Платон, соединять в группу «разрушительных» идей. Нет основания выключать от софистов «православного», в глазах Платона, Сократа, который выставил, несомненно, положительное учение. Да и те софисты, к которым по преимуществу идет обозначение критиков и скептиков, искали в теориях не средства подкопаться под основы общественного строя, а лишь нового обоснования общественного порядка на существе человеческой природы.
Политические измены, подобные тем, среди которых прошла жизнь Алкивиада, его цель устроить тиранию на общегреческой междуобщинной почве при помощи персов, все это — явления не новые в Греции: примеры их есть за 100 лет до того и в эпоху национальной войны, среди общего подъема патриотизма. Ново в этих попытках одно: возможность так долго и с таким успехом лавировать между враждующими силами, Афинами, Спартой и персами. Но эта международная дипломатия Алкивиада — результат известкого оцепления реальных интересов в тогдашнем мире греко-персидских отношений. В спор греков вступил новый фактор, финансовая сила персов, при посредстве которой самая консервативная община Греции, Спарта, быстро превратилась в плутократию и стала располагать не меньшими ресурсами, чем афинская держава. Алкивиад сумел найти доступ к этому источнику и стать посредником между новыми союзниками. На том же сцеплении интересов основывается роль другого интернационального политика, похожего на Алкивиада, именно спартанца Лисандра, победителя Афин.
Точно так же измена демократии в известных кругах афинского общества вовсе не нова сама по себе и не есть результат той моральной теории, которая на первое место ставила право личности. Явление было и раньше и вытекало всякий раз тоже из некоторого соединения реальных интересов, враждебных преобладанию, низших классов гражданства. Ново было широкое распространение антидемократического движения: оно объясняется целым рядом обстоятельств, заключающих в себе падение основных устоев демократии.